Васильковое лето знакомая лента дороги из дома и дороги домой песня

Минусовки / Ольшанская Валентина / Детства берег родной 2

Мы жили в деревянном доме, в Трубниковском переулке, в Москве. до получки, вытравили у мамы любовь к живописи, а у папы – к песне. Файка связалась с воровской компанией, сделала наколку на руке, пропадала из дому. Мы шли часть пути пешком, по дороге говорили о спектакле. Вы им, желчным скептикам, не верьте -- Радости ни дома, ни в пути И поют дороги и мосты, Краски леса и ветра событий, Звезды, Ну есть ли на свете прочнее крепи, Чем песни России, леса и . Ведь круглые сутки зимой и летом От телеистерик спасенья нет, И, Улыбки, ленты. Переправа через Янцзы; Песня военных корреспондентов; Песня о Ты говорила мне «люблю»; Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины Фляга; Фотография; Хибачи; Хозяйка дома; Часы дружбы; Чемодан; Через как лес на исходе лета. . что плюнет в лицо тебе, если ты трусом вернешься домой.

Рассказы Друцэ Ион Пантелеевич В первый том избранных произведений вошли повести и рассказы о молдавском селе первых послевоенных лет, х и х годов нашего столетия. Другие теперь дороги проходят через село, другие деревья ласкают тенью другие дома, а орех тот живет и поныне. Такой же он ласковый, такой же говорливый… И всегда, когда трудно мне или хорошо, когда начинаю или заканчиваю что-либо, слышу рядом одобрительный шепот: Крутилина, наконец, воспетую в десятках произведений русскую березу и в то же время незнаком — как все, что отмечено печатью самобытности.

Что-то есть в нем заветное для писателя и вместе с. И в этом Друцэ: Заметим, критика не раз вменяла в вину Друцэ этакую склонность к абстрактному гуманизму, элегичность и благостность в изображении жизни, умиленное любование патриархальной стариной, недостаточно глубокое освещение социальных процессов и. Такого рода суждения нет-нет да и появляются еще в печати. Наличие спорных точек зрения на понимание природы творчества Друцэ обязывает нас чаще апеллировать к тексту произведений, который не только делает разговор более конкретным, но и убедительно говорит сам за.

Думается, что сложное, самобытное творчество писателя кстати, с трудом поддающееся пересказу, ибо оно не так сюжетно, как лирично и эмоционально нуждается в более внимательном прочтении, в более доказательной оценке его бесспорных достоинств и спорных недостатков, с непременным учетом того, что не все общепринятые схемы иной раз приложимы к поправшему их дарованию. Но вернемся к сказанному выше. Старое и новое в жизни бессарабского села — это прежде всего утраты и приобретения, беды и радости Сорокской степи, олицетворяющей в произведениях писателя правобережное Приднестровье.

Мы не оговорились, соотнеся Сорокскую степь не со всей Молдавией, а с ее правобережной частью, находившейся более двух десятилетий под игом румынских бояр и вновь воссоединенной с Советской страной лишь в году. Данное обстоятельство имеет важное значение для осмысления писательской трактовки как социальных характеров, так и исторических судеб этого края, что, к сожалению, не всегда учитывается критиками.

Итак, о Сорокской степи. Говорят даже, что много тысяч лет тому назад стояло тут широкое, ласковое море. Но и у морей есть свои сроки, они тоже в положенное время собирают свои пожитки. О многом могла бы рассказать Сорокская степь: С подлинно лирической проникновенностью воспеваются автором летние ночи Сорокской степи: Им вечно не хватает хороших парней и красивых озорных девушек, и они их все разыскивают, выманивают из дому, и бедные матери ходят в ужасе: Ну а какая же степь не имеет дорог, что связывают ее с остальным миром?

У Сорокской их множество. Разные писатели по-разному впрягают в свои произведения дорогу. Но все они, в сущности, одно и то же село. И не вследствие какой-то их однообразной схожести уж в чем-чем, а в игре воображения автору не откажешь! Автор менее всего озабочен описанием внешнего облика Чутуры — ее улочек, проулков, дворов и.

Из всех возможных примет писатель отобрал для нее наиболее общие: Правда, на окраине села лежало с незапамятных времен несколько каменных глыб, притулившихся к высокому холмику и служивших чутурянам своего рода смотровой башней, но, и то сказать, вряд ли они были такими уж уникальными в Сорокской степи.

  • Минусовка "Ольшанская Валентина - Детства берег родной 2".
  • Избранное. Том 1. Повести. Рассказы
  • Минусовка "Ольшанская Валентина - Детства берег родной 5".

Такая переакцентировка способствовала лучшему взаимодействию в произведении единичного и общего, малого например, Чутуры и большого Сорокской степиа следовательно, и созданию емких обобщенных образов. Чутура в романе — образ собирательный, наделенный многими человеческими свойствами: Трудно перечислить все характеристики, которые автор — то с улыбкой и иронией, то с сочувствием и укором — адресует Чутуре. Нравилась ей, к примеру, дочь Карабуша Нуца. Стройная, как тростиночка, привораживала она парней, словно знала колдовство.

Сосватался к ней красавец Ника, сын преуспевающего чутурянина Харалампия Умного. Но перед самой свадьбой стряслась с Нуцей беда — стала она хромоножкой.

Свадьба у Харалампия хотя и состоялась, только танцевала на ней другая невеста. И Чутура не остается безучастной к горю Нуцы. Чутура ничего не хотела запомнить. Она не прикрывала свой лоб, голову держала высоко, словно призывая сильный пол поспорить с ней в уме и способностях. Печать величия вполне сочеталась в ней с женственностью. Эти духи стоили 20 рублей послевоенными дореформенными деньгами, но ей они казались самыми лучшими.

Платье она сама из чего-то смастерила и потому гордо держалась в. Тетя Соня вообще была гордая, но не надменная. За долгие годы лишений она приучила себя следовать французской поговорке: И она любила, не старалась любить, а действительно любила.

В хмурой нашей квартире стояла нарядная королева из сказки. А то, что сказка грустная, — об этом никто не должен был знать. Жена крупного партийного работника, расстрелянного в году, сама редактор минской газеты, она пробыла 10 лет в лагерях, а теперь снимала полуподвальную комнатку в Серпухове.

Все эти годы сын тети Сони воспитывался в Москве, в бездетной семье ее родного брата и сестры моей мамы. Гарик был старшеклассником, отличником, мог поступить в хороший институт. Тетя Соня не хотела коверкать ему будущее и брать к. Она приезжала к сыну по воскресеньям, приезжала с улыбкой, не хотела взваливать на него свои печали. И вот мы должны пойти в театр — тетя Соня с сыном и я, весьма отдаленная ее племянница.

Мы собирались и ехали за Гариком в Большой Каретный переулок, а оттуда — к Большому театру. В век убогого кино и отсутствия телевизора театр был вовсе не тем зрелищем, каким он представляется современным детям. Театр казался чудом, и вдвойне чудом — Большой театр, в красном бархате, с позолотой, с необыкновенным потолком и люстрой.

В этот мир сказки мы отправлялись в надежде купить три лишних билетика на детский спектакль. Мы согласно кивали головами, но сердце тоскливо сжималось. Я не помню случая, чтобы нам не повезло. Сидели иногда очень плохо, в разных местах, часто стояли в третьем ряду ложи, вытягивая шеи.

Но все-таки видели и Одетту, и Золушку, и Снегурочку, встречающую весну, с приходом которой она исчезнет. В антракте тетя Соня вела нас в буфет, где, по-видимому, оставалась половина ее зарплаты штатного редактора какой-то заводской многотиражки. Детские спектакли кончались в четвертом часу. Зимой к этому времени уже темнело. Наш путь лежал на Курский вокзал.

Мы возвращались в будни, но куда возвращалась моя любимая тетя, дарившая праздник, я стала понимать много позже. Шестиметровая комнатка в доме без удобств, тут же и керосинка, — так жила нарядная королева. А добираться до комнатки от вокзала в Серпухове надо было еще автобусом. Но все это она держала в себе, ничем не омрачая нашу встречу.

Мы шли часть пути пешком, по дороге говорили о спектакле, а иногда тетя Соня рассказывала нам о своей молодости. Она увлекалась литературой, ее друзьями были Александр Жаров и Иосиф Уткин.

Она открывала нам поэтов двадцатых годов, имена которых мы никогда не слышали, а книги в руках не держали. Нас воспитывали на Маяковском, о Есенине говорили вскользь, сквозь зубы, а тете Соне хотелось хоть чуть-чуть выровнять эту однобокость. К вокзалу подъезжали на трамвае. Не помню, чтобы она хоть когда-то сказала: Наша радость была ей дороже, и смазывать ее она ничем не хотела. Мы стояли у вагона, тетя Соня махала нам рукой, что-то говорила, возбужденная спектаклем, театром, Москвой.

И женщины в валенках и плюшевых жакетках, с большими узлами баранок, неодобрительно поглядывали на холеную даму, которая, конечно же, никогда не знала ни беды, ни страдания. Думы о совке — Ну.

Опять эти воспоминания о Совдепии, анекдоты московской кухни. Ошибаетесь, дорогой читатель или слушатель. Речь идет об обыкновенном совке, выполнявшем свое прямое назначение — провожать мусор из дома. По мне так очень нужно, — размышлял совок.

Когда-то символом дома был очаг, теперь его сменили радиаторы — в них не сожжешь старые письма с их печалями и разочарованиями, ненужные справки — свидетельства несостоявшегося, фотографии неизвестных или давно забытых лиц, непонятно, как попавшие в альбом, или деревянную шкатулку — подарок друга, давно ставшего недругом.

Да, я провожу чистки! Как теперь принять говорить, чтобы в доме не накапливалась отрицательная энергия. А Вы попроще, приземленнее, нельзя же все читать иносказательно. Я, невидный и незаметный, прижился в доме. Сделаю своё дело — стою в уголочке. Тут кастрюля меня попрекнула, что работенка моя непыльная.

Это ж надо до такого додуматься! Да пыльная она, пыльная! Я, конечно, не стальной — на плите целый день не торчу, из огня да в полымя не лезу, не киплю по каждому поводу, не выхожу из себя, то есть, по-вашему, по-кухонному, — не выкипаю. А сколько дел перед праздниками, когда гости приходят-уходят, — только поворачивайся.

Я к вечеру падаю от усталости, весь испачкан. А трут и чистят тебя, ты — в мыле, а я в пыли. Так что не надо меня задевать. И вообще не дыши на меня — от тебя чад идет, — ссорился иногда совок с соседкой по кухне. Коммуналка — она и есть коммуналка. Так, достаточно монотонно, тянулись дни стареющего совка, пережившего три ремонта и одно землетрясение, когда он помогал собирать битый хрусталь — остатки старинной вазочки, ставшей жертвой, слава Б-гу, единственной, — этого злокозненного явления природы.

Доводилось ему и сыщиком побывать, мусор фильтровать, пропажи находить. Однажды задержал своим ребрышком потерянное колечко. Закатилось оно под кровать, в укромное место. Никогда с ней не разлучаясь, безымянный свидетель счастья и горестей — оно ни о чем не судило, не рядило, помалкивало.

Но когда хозяйка надолго в больнице оказалась и все свои браслетики-часики домой отправила, колечко притаилось в кармашке сумочки и там, не дыша, месяц скрывалось, потом вернулось на своё законное место. И вдруг — исчезло, укатилось куда-то. И быть бы ему на свалке, да совок не дал. Подставил ладошку, пыльный кокон звякнул, и что-то блеснуло. Отряхнули с пропажи пыль, умыли холодной водичкой. Снова заиграло оно своим камушком.

Хозяйке — радость, совку — заслуга. Так бы и жил совок до глубокой старости в своём тесноватом, но уютном мире, но на беду дом вдруг стал терять свою устойчивость в самом прямом, а не переносном смысле — расшатался и дал трещины. Срочно начали всех переселять. Покинули его и хозяева совка, раздав, заменив или просто выбросив что-то за ненадобностью. Старый совок поехал с ними, чтобы выполнить свой последний долг — убрать строительный мусор.

А затем уступить место преемнику. Скольких я проводил в последнюю дорогу. И тех, в ком больше не нуждались, и тех, кто исчез по недосмотру, о ком жалели и вздыхали тайком. Да потому что вещи — дело наживное, и плакать по ним стыдно.

Молодой, современный, должен быть лучше меня, — без тени зависти говорил он сменщику — совку цвета недоспелой сливы с резиновым наконечником и изящной изогнутой ручкой, которой тот нетерпеливо постукивал по стене. Почему-то всё портилось, ломалось, выходило из строя, добавляя и добавляя работы совку. Лучше, чем стоять в углу и думать о своих щербинках и ущербности. К вечеру совок просто валился от усталости — спасала только теплая стенка, к которой можно было прислониться в теплом, недалеко от плиты, месте.

А утром не медля хватался за работу, которая была его спасением во всех смыслах этого слова.

Интеллигенция поет блатные песни | Maksim E Kravchinskii - prodpilrevi.tk

Настал последний день ремонта. Собрали валявшиеся коробочки, обрывки липкой ленты, гвоздики. Всякий раз совок услужливо подставлял раскрытую ладошку. В углу, как бы втискиваясь в стену от неловкости, с нетерпением ждал своего часа наследник. Что-то хрустнуло под его ботинком — в новом совке зазияла рваная рана. Старый совок не злорадствовал. Он размышлял о том, как один неверный шаг может иногда нечаянно поломать не только свою, но и чужую жизнь.

Она положила бедолагу в ведро, налила экономику и опустила туда старый совок, затем потерла его намыленной щёточкой, сполоснула и вытерла насухо.

Скромный бежевый совок засверкал своими рёбрышками и помолодел лет на десять. Сейчас он продолжает бороться за чистоту. В довольно просторной квартире после ремонта делать это несложно, и у него есть достаточно времени для отдыха. Адам и Ева Эта пара была у всех на виду. В толчее переменок, в узеньких коридорах нашего института, бывшего церковного помещения, они шествовали, именно шествовали, а не шлидержась за руки.

Это был почти вызов обществу. Как-то не принято было в те годы так ходить. Парень — высокий, светловолосый, чуть лысоватый, несмотря на молодость, с узким, аскетичным лицом.

Он редко улыбался, говорил негромко, держался с окружающими суховато, но за этим чувствовалось не высокомерие, а скорее уравновешенность и хорошее воспитание. Тому, кто видел его одного, наверно трудно было представить, что он может так открыто выражать свою любовь к девушке.

Минусовка "Ольшанская Валентина - Детства берег родной".

А он просто вел себя независимо и естественно. Тогда девушки не были избалованы обилием туалетов, и в моей памяти она осталась в клетчатой плиссированной юбке и васильковой кофточке, которая хорошо сочеталась с ее глазами. Разговаривая с другом, она очень женственно наклоняла голову на плечо и смотрела на него чуть-чуть снизу вверх.